А. М. Никитина (философский ф-т СПбГУ).

К вопросу о феноменологическом аспекте философии Алексиуса Мейнонга.
Мир современной философии невообразим без его феноменологической составляющей – она, феноменология, дала не только (и не столько) ключ к пониманию проблем, традиционно считавшихся вотчиной философии, но позволила взглянуть на них под принципиально новым углом зрения и выработать определенную методику их разрешения. Несомненным достоинством феноменологического метода можно назвать как надежду на разрешение некоторых вопросов, так и неспешность его реализации, позволяющую отодвинуть разрешение пресловутых вопросов на неопределенно долгий срок. Иными словами, феноменология стала наиболее созвучным современности методом философствования.
Есть некий момент, будоражащий воображение философски ориентированной общественности (пока, правда, не в России) – вновь открытая философия А. Мейнонга (корректнее называть его Майнонгом, но по сложившейся традиции перевода немецких имен собственных на русский язык, а также из уважения к приоритету ныне покойного исследователю философии этого мыслителя, Евгения Николаевича Суздалева, я отдаю предпочтение такому варианту). В настоящий момент идеи Мейнонга оказались «на щите», что стало причиной всестороннего и пристального изучения его творчества. В числе прочих проблем, вызывающих пристальный интерес исследователей – оценка философии Мейнонга с позиции классификации, без каковой оценки некоторые понятия и тезисы философской системы просто «повисают в воздухе», не получая никакой контекстуальной интерпретации. Посему одним из немаловажных вопросов, касающихся исследования философии Мейнонга является проблема его отношения к феноменологической традиции. Актуальность этой проблеме сообщает тот факт, что решение данного вопроса в положительном смысле даст одну картину концепции австрийского философа, тогда как отрицательный результат придает всем его построениям несколько иной смысл. В частности, ключевое понятие феноменологии «интенциональность» либо однозначно трактуется в смысле, присущем концепциям данной традиции, либо же становится рабочим термином теории предметов, смысл которого еще следует прояснить, исходя из текстов самого автора. Иначе говоря, вопрос состоит в том, насколько правомерно основывать предпонимание философии Мейнонга на феноменологической традиции. И этот вопрос нельзя назвать праздным, хотя бы учитывая то, что для значительной части российских специалистов в области философии, знакомство с идеями Мейнонга еще долге время будет осуществляться на уровне предпонимания и не далее. 
Вообще говоря, традиция, представляющая Мейнонга как ученика Брентано, которого иногда называют «духовным отцом феноменологии» [см. напр. предисловие к переводу Д.Н. Разеева и С.В.Черненко в кн.: Ф. Брентано, О происхождении нравственного познания, С-Пб, 2000, стр. 12] и соответственно, его философию как некий побочный феноменологический продукт, является довольно-таки устойчивой. Однако против этой точки зрения можно возразить по нескольким пунктам: во-первых, философия Брентано сама по себе еще не может быть названа феноменологией, хотя основным ее принципом и признается идея о корреляции психических актов с их предметами. То есть, отношение Брентано к феноменологии само по себе представляется проблематичным. Дело тут не только в терминологических изысках – малейшая попытка углубиться в изучение построений Брентано выявляет моменты, резко контрастирующие с методом и содержанием феноменологических разысканий – в частности, с ориентацией на чистую субъективность и «заключением мира в скобки». Не следует забывать о равновесном характере мироописания Брентано – психические акты ни в коей мере не первичны по отношению к их объектам. Вообще говоря, философии Брентано в большей степени соответствует определение «реализм». Некоторые авторы связывают это с его принадлежностью к австрийской философской традиции [см. напр. статью А.Н. Краснощекова, Австрийский философский реализм как специфика национальной идентичности, Рабочие тетради по компаративистике. Гуманитарные науки, философия и компаративистика. СПб. Сайт Web-кафедра философской антропологии, 2003. С.38 — 44], для которой характерна ориентация на эмпирию. 
Другой аспект данного обоснования касается вопроса взаимных отношений Брентано и Мейнонга. При упоминании такого явления как ученичество перед мысленным взором возникает образ двух людей, связанных отношениями взаимной симпатии и заинтересованности. В случае, когда речь заходит о взаимоотношениях этих двух философов, эта картина оказывается в корне неверной. Брентано отрицал наличие у Мейнонга способностей к занятиям философией. В одном частном письме он дал следующее описание своего впечатления от знакомства с Мейнонгом: «Когда я приехал в Вену, он был историком. В этом качестве он написал дополнительную дипломную работу о Канте на II балла. Изучив «Критику чистого разума», не получил ни малейшего представления о недостатках философии Канта… Он поверхностен. В течение двух лет он усердно посещал все мои занятия (я тогда читал, кажется, часов 11-12 в неделю). Кроме того, я общался с ним лично, как и с каждым, кто желает более подробно ознакомиться с моими идеями. Мы нередко заходили ко мне или же совершали длительные прогулки, беседуя на научные темы» [цитата из письма Христиану фон Эренфельсу, заимствована с сайта www.philosophenlexicon.de]. Полагаю, что данный текст недвусмысленно свидетельствует о нежелании великого реиста признать Мейнонга своим учеником. 
Последний, хотя и не демонстрировал пренебрежения к таланту Брентано, также энергично оберегал свои идеи от попыток интерпретировать их, исходя из построений своего преподавателя. Признавая его достоинства и заслуги, Мейнонг возражал против попыток характеризовать его теорию ценностей (сформулированную в 1896 году) как неосхоластическую. Тем не менее, на закате своей жизни он писал о Брентано с теплотой, подобающей ученику [Meinong, 1988, s. 7]. 
Таким образом, фактически, сложно говорить о преемстве между идеями этих двух философов. Более того, некоторые исследователи с успехом анализировали построения Брентано и Мейнонга, противопоставляя их друг другу [см. напр. Bergmann, 1967]. 
И тем не менее, несмотря на то, что поверхностное суждение о причастности Мейнонга феноменологической традиции в целом оказалось опровергнуто, есть некоторые факты, свидетельствующие в пользу идеи об интеллектуальной близости Мейнонга к этому направлению философии. В частности, сам Мейнонг, ознакомившись с работой Гуссерля «Идеи чистой феноменологии и феноменологической философии», написал, что то, что Гуссерль назвал формальной Онтологией, было бы естественнее называть общей теорией предметов [Meinong, 1978, s. 293]. Мне представляется интересным разобраться в том, какую же сущностную черту уловил Мейнонг в феноменологическом методе, если счел его идентичным своей теории предметов. 
Если о феноменологии Гуссерля наслышаны все, то идеи Мейнонга еще внове для русскоязычного читателя, поэтому я позволю себе охарактеризовать вкратце теорию предметов, разработку которой сам Мейнонг считал наиважнейшим своим научным результатом. Ее центральная проблема – определение того, с чем соотносятся представления, которыми обладает человек, то есть, предмета (Gegenstand). «Поскольку нельзя нечто познать, не имея ничего для познания, и вообще: чтобы нельзя судить о чем-то, не имея ничего для суждения, необходимо представить что-то, для чего следует обратиться к самоочевидному (Selbstverstдndlich), которое дает нам готовую элементарную идею такого впечатления» [Meinong, 1988, s. 1] Иными словами, гносеологическим источником предмета является чистая очевидность. C точки зрения Мейнонга, предмет первичен по отношению к психическому акту, связанному с допущением (Annahme) его в сознание. Но это не означает прямой обусловленности  структуры сознания воспринятыми в нее предметами. Активность человека заключается в сообщении данному предмету его статуса (в терминологии Мейнонга, мы здесь имеем дело с явлением оценочного бытия). 
Неопределимость понятия предмет, базового для теории предметов, ее автор обосновывал чисто логически – невозможно вычислить область определения, так как в данном случае невозможно распределение предмета по родам – «все есть предмет» [Meinong, 1923, s. 112]. Классификация предметов была осуществлена Мейнонгом в соответствии с одним из основополагающих тезисов теории предметов – взаимосвязи классов предметов с классами элементарных переживаний. Представлению, мышлению, чувству и желанию соответствуют объект, объектив, дигнитатив и дезидератив. Тем не менее не существует прямой связи между классами одного и другого. В частности, объект становится доступен благодаря самопрезентации и чувства (точнее, в мейнонговской терминологии, переживания) фантазии. Объект может существовать или быть воспринимаемым, но, по меньшей мере, его существование должно быть возможным.
Объектив противостоит суждению и допущению в качестве собственно предмета представления. «Объектив сам по себе входит в функции собственно объекта, в особенности предмета того нового, что может стать как объектом изменившейся оценки, так и другой интеллектуальной операции» [Meinong, 1988, s 5] Мейнонг вводит классификацию объективов: «В каждом объективе перед человеком является бытие в широчайшем смысле этого слова, оно оказывается либо бытием в собственном смысле (Парадигма: «А есть»), либо так-бытием (Sosein)(«А есть В»), либо со-бытием (Mitsein) («если А, то В»)» [Meinong, 1923, s. 118]. От объективов так-бытия Мейнонг совершает переход к предикативу (В-бытие). Импликация возможна между двумя объективами (со-бытия), а предикативная связь может существовать как между объектами, так и у объективов так-бытия. 
Среди объективов так-бытия Мейнонг различает объективы что-бытия и объективы как-бытия: «Так-бытие есть или что-бытие (Wassein) («лошадь – млекопитающее»), или как-бытие (Wiesein) («Снег белый»); вариации, такие как «у птицы есть крылья» и «заяц бежит», представляют собой частные случаи как-бытия» [Meinong, 1923, s. 119].
Так же Мейнонг различает и два случая со-бытия: «Кажется, со-бытие, следует разделить на случаи, когда внешние объекты находятся в «если»-отношениях (“wenn”-Relation), и на другие,  когда они находятся в «потому»-отношениях» (“weil”-Relation)» [Meinong, 1923, s. 119].
Суждение истинно, если оно отражает свой объектив. 
Дифференциация объективов бытия и так-бытия базируется на различении мышления, воспринимающего бытие и так-бытие. Не все объективы бытия являются также объективами так-бытия, и наоборот. 
Следующий класс предметов, описанный Мейнонгом – дигнитатив. Они представляют собой предметы более высокого порядка. К ним Мейнонг причисляет истину (Wahre), прекрасное (Schőne) и благо (Gut). Также к предметам более высокого порядка относятся и дезидеративы. Мейнонг называет так должное (Solen) и цель (Zweck).
В учении о предметах немаловажное значение имеют понятия полных и неполных объектов (то есть, полностью и не полностью определенных). Любой реальный предмет полон, но условием его существования в сознании (то есть именно как предмета) является наличие в его определении неполных объектов. Тем самым нивелируется закон исключенного третьего как несущественный для сознания и конструируется иерархия предметов: от предметов низшего к предметам высшего порядка. Эти ряды конструируются как упорядоченные, замкнутые только «внизу» (невозможно для предмета пасть ниже реальности). Нетрудно заметить, что предметы более высокого порядка существуют иначе, нежели предметы порядка более низкого. Чистый предмет находится по ту сторону бытия и небытия. 
Надеюсь, что это изложение основных идеи, краткое настолько, чтобы не исказить основных постулатов мейнонговской теории ни многословием, ни упущением, дает представление о том методе, который применяется к мироописанию в теории предметов. Признавая первичность предмета по отношению к его психической актуализации, отказывая человеку в активной роли в познании, Мейнонг тем не менее в конечном итоге тоже заключает мир реального в скобки, обнаруживая за его пределами безграничное изобилие предметов, столь же активно завладевающих сознанием. 
В этом смысле отрицание предубеждения в пользу реальности (один из ключевых моментов домейнонгианской метафизики, неоднократно подвергаемый критике Мейнонгом) [см. напр. Meinong, 1988, s. 113] по сути своей приближается к методологии Гуссерля. Более того, для самого Мейнонга расхождение в таком, казалось бы, ключевом моменте как признание первичности за чистой субъективностью (как у Гуссерля) или же за чистой объективностью (как у него самого) оказывается не столь уж существенным по сравнению с глубинным сродством методов теории предметов и феноменологии.
Полагаю, что этот аспект в конечном итоге и сделал возможным взаимодействие двух этих традиций и даже некоторое их слияние (в том числе и на стереотипическом уровне) в современных представлениях. На данный момент можно привести по меньшей мере один пример эффективной корректировки гуссерлевской традиции идеями Мейнонга – в формальной онтологии Станислава Лесьневского. Ноэмы Гуссерля трактуются в ней как неполные объекты, что позволяет ввести в логические построения модальные операторы, что позволяет существенно расширить возможности формально-онтологических Лесьневского [Васюков, 1999, стр. 83-91]. 
Итак, в качестве общего вывода я бы хотела выдвинуть следующий тезис: при всех расхождениях, теория предметов и феноменология методологически близки, что открывает значительные перспективы для дальнейшего развития этих традиций, как в формальном, так и в онтологическом аспектах. 
Анна Никитина, студентка V курса философского факультета.
Список использованной литературы:
1.	Bergmann, G., Realism. A critique of Brentano and Meinong, Madison, 1967.
2.	Meinong, A., Kolleghefte und Fragmente, Graz, 1978.
3.	Meinong, A. Philosophie der Gegenwart in Selbstdarstellungen, Leipzig, 1923.
4.	Meinong, A.: Ьber Gegenstandstheorie. Selbstdarstellung. Hamburg 1988.
5.	Васюков, В.Л., Формальная феноменология, М., 1999.
6.	Краснощеков, А.Н., Австрийский философский реализм как специфика национальной идентичности, С-Пб, 2003.
7.	Разеев, Д.Н., Черненко, С.В., Предисловие к переводу, в кн.: Брентано, Ф.. О происхождении нравственного познания, С-Пб, 2000, стр. 11-30.