Сусенко О. С., Малых К. В.
М. Хайдеггер и феномен японского мироощущения
(по “Диалогу между японцем и спрашивающим”).

Хайдеггер и его собеседник разводят западный и восточный миры. “Философия” - дитя европейского сознания (обратим внимание, что собеседник-японец занимается профессионально немецкой художественной литературой, а не философией), и “эстетическое рассмотрение должно поэтому оставаться в корне чуждым восточно-азиатскому мышлению” /274/. 
Обогатят ли друг друга при встрече западный и восточный мир, или же, напротив, придут к неразрешимому противоречию? Мы говорим сейчас об исключительно ментальном взаимодействии (а не об экономическом, политическом и т.п.).
Так или иначе, коммуникация происходит, и тема возникшего диалога в высшей степени интеллигибельна. В некотором роде сам разговор выведен на метауровень. Ставится проблема не возможности общения как таковой (это было бы абсурдно, ведь речь об этом шла бы в процессе общения), сколько о возможности понимания. Но если языки и “дома бытия” настолько различны, то какова цель многократных попыток прийти к соглашению? Может быть, необходимости в понимании и нет? В начале диалога японский профессор заявляет о том, что его язык “нуждается в понятиях”, по причине небывалого доселе по уровню активности столкновения его страны, его мира с миром Запада. Точка зрения Хайдеггера далеко не так очевидна. Чувствует ли он определенного рода ущербность немецкого языка? Всей западноевропейской культуры? Из разговора Хайдеггера с Японцем создается впечатление, что последнему гораздо легче понять немецкого мыслителя, хотя, казалось бы, вопрошающей стороной является все-таки ученик графа Куки.

Японский язык во многом разительно отличается от языка европейского: начиная от “обратного” строя фразы, стилевых особенностей и кончая спецификой написания. В данном случае нас больше интересует лексика. В японском языке странным образом сочетаются два типа слов: во-первых, “слова повышенной конкретности”, во-вторых, “слова повышенной абстрактности”. К первому типу, например, можно отнести названия членов семьи. В японском языке нет слов “вообще” - например, “брат вообще” или “жена вообще”, для понятий “старший брат” и “младший брат”, “моя жена” и “чужая жена” используются различные слова. Ко второму типу относятся предельно общие понятия, такие как упоминаемое в диалоге “кото” или “моно”, определить весь спектр значения которых (и, соответственно, дать эквивалент на европейском языке) крайне сложно. 
Но только ли в этом заключается сложность перевода с японского на немецкий, с восточного на западный (и обратно)? Ответ на этот вопрос подразумевает определение различий типов сознания.
Восточный способ мышления – синтетическо–интеллигибельный. Западный тип мышления – аналитическо-рациональный. Западный мир апеллирует такими категориями как “разум”, “метафизика”, “эстетика”. Процесс взаимодействия в нем идет от слова к восприятию (внешнему или внутреннему, т.е. душе или духу – не важно). Для восточного мира внешнее и внутреннее восприятия мира сливаются, проходя через единые “врата” - глаза. Вспомним - статуи античных богов (а античность – колыбель западной цивилизации) ваялись с идеальными телесными формами, но без глаз, тогда как изображения восточных божеств всегда наделены глазами. 
В начале диалога японский собеседник выражает опасение, что “…накопленное духом европейских языков понятийное богатство склонит нас пренебречь тем, что обращено в качестве вызова к нашему присутствию, как чем-то неопределенным и растекающимся” /274/. Между тем, “неопределенно-растекающаяся” культура по сути своей весьма целостна. В памяти возникают два традиционных образа: восточная культура как круг /циклическая/ и западная культура как стрела /прогрессивная, линейная/. Становится совершенно понятным, почему именно западному духу приходится “копить” культуру, удерживать свои достижения, прилагая какие-то дополнительные ментальные усилия. Вращаясь вокруг своей оси, восточный дух как бы всегда прибывает в себе, тем самым ничего не теряя и не нуждаясь в накоплении по определению.

Итак, восточный мир определяется как “неопределенный”, “растекающийся”, затаившийся, “потаенный”, невыразимый, очаровательный. Взаимодействие происходит в границах жеста и воспринимающего взгляда, это “молчаливый” разговор, статика, до краев наполненная движением, “хлопок одной ладони”. Японскую речь “невосточному” человеку трудно воспринимать на слух (в японском языке очень много омонимов, порядок слов в предложении обратный – предлоги идут после существительных и т.д., всего два времени – настоящее и прошедшее, большинство слов не имеют формы во множественном числе), а также зрительно (нет пробелов между словами, обильное использование иероглифических знаков, написание справа налево и сверху вниз). Понимание японского языка для европейца – практически проблема герменевтического круга: понять смысл предложения можно только разобрав и поняв все слова, а смысл отдельных слов станет ясным исходя из контекста предложения и ситуации произношения конкретной фразы. Японский язык не существует без окружающего его мира, без предыстории, интонации, собеседников. При этом сама японская культура порождает такой “контекст”, который, условно говоря, не нуждается в “тексте”. Япония – страна, в которой (если мы заключим Запад в “скобки”) все уже сказано. Эта мудрость, с одной стороны, как бы накопленная веками, с другой стороны, - не имеет четкого воплощения (допустим, в религиозном учении, в культурных достижениях – преимущественно заимствованных и т.д.), она разлита в “мелочах”, она – в пустоте. “Мудрость” японского домика – в наличии токонома (ниши – пустоты, в стене). “Мудрость” феномена самурайства – в особенном отношении самураев к смерти (т.е. отсутствию жизни). “Мудрость” японца – в его молчании. “Мудрость” театра Но – в пустой сцене. Сцена Но пуста. Однако в ней уже живет бытие. Чтобы это “бытие” родилось из пустоты, необходима соответствующая встреча пустоты (= заполненности) и ищущего взгляда. Европейская эстетика предполагает, что явление бытия само по себе должно быть достаточно открытым и общедоступным, и взгляда (взгляда как субъекта познания) уже не требуется. Европейский глаз лишь воспринимает, но не участвует в со-творчестве бытия. “Для нас пустота – высшее имя для того, что Вы скорей всего назвали бы словом “бытие”…”, - говорит японец, исходя из чего мы можем сделать вывод, что ему понятие “бытие” известно, тогда как способен ли Хайдеггер воспринять Ничто как Всё, а бытие как пустоту?

Если двум мирам и необходим посредник, то этим посредником может стать политик, может – экономист, военный, переводчик-лингвист, писатель, - а может и философ. Но только последний имеет необходимый тип мышления и гибкость сознания (в идеале), чтобы способствовать подлинному пониманию сторон. И безусловно, роль инициатора в этой коммуникации следует отдать западному миру, потому что философия в том смысле, в котором несет ее Хайдеггер – все-таки западное явление (думается, споры по поводу “европо-” или же “востокоцентризма” касательно философии являются преимущественно спорами номиналистического характера – во избежание недоразумений всегда следует пояснять, что понимается под философией). Западное явление, если выводить философию из аналитического мышления, т.е. мышления, разводящего понятия: бытие и небытие, жизнь и смерть, добро и зло, красота и уродство, знание и незнание… Здесь берут свое начало онтология, гносеология, этика, эстетика. Восток в широком смысле не противопоставляет друг другу данные понятия.
Философ, начинающий осмыслять ментальные различия миров, должен обладать уникальным мышлением, способным к анализу и синтезу, высшим уровнем интеллигибельной толерантности. И конечно, ему необходимо чувствовать язык.

Западный язык “…покоится на метафизическом различении чувственного и нечувственного…” /281/. Восточному языку “…недостает разграничительной силы, чтобы представлять предметы в однозначной взаимоупорядоченности друг с другом в смысле их пересекающегося подчинения и подчиненности” /274/. Но дело, заключается, пожалуй, не в этом. В чем у японского мира появляется потребность при контакте с западной цивилизацией? Сам же японец отвечает на это: ясности, вышеупомянутого “развода” категорий. Иначе говоря, в философии.
Что пытается сделать философ – Хайдеггер - в компании своего со-философствующего собеседника? Выйти на существо языка – не западного, не восточного, а языка как такового.
Язык ускользает, как намек, давая понять, что, будучи пойманным, он перестанет быть собой. Как сверхчувственное. Но, говоря это, мы уже попадаем в силки метафизики. Восточный мир чужд разделению на чувственное и сверхчувственное в западном смысле слова. Это все тот же пресловутый “хлопок одной ладони” - предельно материальное по сути, при этом абсолютно не материализуемое, непреодолимо очевидное и обольщающе парадоксальное.

В своеобразном взаимном “искушении” культур: Запада Востоком, Востока – Западом, важно не предельное состояние достигнутой цели, уравнивания сознаний (поглощения одного другим или общего знаменателя). Скорее всего следует стремиться к воспроизводству напряженного ментального поля, объединяющего две культуры интенсивными попытками понимания. В данном случае стремление к пониманию оказывается не менее эффективным, чем понимание как таковое, бесплодное и статичное. С этой точки зрения диалог японца и спрашивающего был в высшей степени плодотворным: выявлены узловые точки, проведены векторы.